Михаил эпштейн. природа, мир, тайник вселенной...

лирическая философия природы

Поэзия, разумеется, не философствует о природе в системе понятийных категорий так, как это делает философская наука. Но вот что знаменательно: там, где философы излюбленным предметом своих размышлений избирали природу, как в древнее время Гераклит и Эмпедокл, в новое - Яков Беме, Шеллинг, их язык максимально приближался к поэтическому. Природа в своей чувственной непосредственности требует, чтобы гордый язык абстракций, проникая в ее тайны, смирялся, приобретал свойства образной речи, богатой живыми лексическими корнями, которые своими первичными значениями врастают в мир природы. "Небо", "огонь", "вода", "свет", "воздух" - все это вполне наглядные, конкретные представления и вместе с тем предельно общие, неразделимые понятия, которыми пользуются и поэзия, и философия, тем самым через природу "природняясь" друг другу. Поэзия, постигшая сущность природных явлений, становится философской, а философия, постигая явленность природных сущностей, поэтической.

Следует учесть и другое. Традиционная натурфилософия, как она сложилась еще в греческой античности, оказалась в новое время наиболее спорным, быстро дряхлеющим разделом философии, что было обусловлено стремительным прогрессом естественных наук. Гегелевская "Философия природы" не случайно остается самой слабой частью его "Энциклопедии философских наук": время чисто умозрительного подхода к природе, опирающегося на логику саморазвивающихся понятий, прошло. С середины XIX столетия натурфилософия вообще прекращает свое существование, вытесненная бурным развитием физики, химии, биологии. И в XX веке профессиональная философия приближается к природе с крайней осторожностью, через множество опосредований, прежде всего через анализ методологических проблем естественных наук.

Значит ли это, что отпала нужда в целостном духовном осмыслении природы, таинственность которой тем больше изумляет человека, чем могущественней средства естественнонаучного знания? Нет, конечно. Но сферой постижения природы как целого, вместо старой умозрительной натурфилософии, все больше становится искусство, а в частности поэзия с ее особым, образным философизмом. По мере того как натурфилософия низвергалась со своего трона революционными науками о природе, возрастало значение медитативной, размышляющей лирики, которая в творчестве Гете, Гельдерлина, Рильке, русских поэтов - Тютчева, Баратынского, Заболоцкого - достигает своих высот. Эта поэзия вбирает масштаб мысли, свойственный натурфилософии, но освобождает ее от схоластики, погрешностей против научного знания, придавая обобщающей мысли точность иного, ненаучного толка - образную, метафорическую.

В философской лирике природы так или иначе воспроизводятся основные вопросы, которые извечно ставила перед собой всякая философия, прежде всего - о родственности и враждебности природных начал человеческой душе. Духовна ли природа изнутри, есть ли в ней разумное, зрячее начало, или она слепа и бессмысленна в грозном своем могуществе? Инородны или соприродны первозданные стихии мыслящему и чувствующему "я"?

Русская философская лирика прошла несколько длительных этапов в постановке и разрешении этих проблем. В поэзии XVIII века они трактовались однозначно: человек и природа порождены одной благой волей, одним мирообъемлющим разумом, и потому между ними не может быть никакого разлада. В каждом явлении природы обнаруживается гармонический замысел о мире, все точно предусмотрено в соответствии с потребностями человека. И вместе с тем природа, соразмерная человеку, безмерно превосходит его своей громадностью - она вещает о присутствии в мире сверх человеческой мысли: "Светил возженных миллионы // В неизмеримости текут, // Твои они творят законы, // Лучи животворящи льют" (Г.Державин). В поэзии открывается стройная картина безупречно организованного космоса. У Ломоносова и Державина мы находим сходные сравнения солнц с искрами, меркнущими перед пресветлым величием Творца, и с лампадами, зажженными его могущественной рукой: вся громадность природы ничтожна и производна по отношению к ее создателю.

Так строится эта первая в русской поэзии натурфилософия, которую точнее было бы назвать "естественной теологией", поскольку природа рассматривается в ней по отношении к Богу, а не к человеку. "Ты есть! - природы чин вещает..." - обращается Державин к Творцу. Природа выступает как откровение о высшем разуме и сверхъестественной воле.

Следы этой концепции обнаруживаются и в поэзии XIX века, например, у Пушкина в "Евгении Онегине": "Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров". Но это двустишие вставлено Пушкиным в контекст воспоминаний о своем поэтическом прошлом как архаизм, готовая поэтическая цитата из предшественников. Только там, где у Пушкина появляется сомнение в осмысленности природы, у него рождаются зачатки новой поэтической натурфилософии - как в стихотворениях "Брожу ли я вдоль улиц шумных...", "Не дай мне Бог сойти с ума...". Вечная природа равнодушна к своему смертному дитяти и сияет холодною красотой над его могилой. И хотя в заключительных строках лирический герой благословляет природу, осуждающую его на смерть, эта благодарность нелегко дается ему - лишь за гранью отчаяния. Природа все более открывается перед лицом растущего самосознания личности как царство абсурда, бессмысленного произвола. Стремление воссоединиться с природой, усвоить себе ее буйный нрав, ее стихийную волю обнаруживает перед личностью ужасную перспективу - утрату самосознания, а значит, и самой себя:

Так скептически изображает Пушкин в стихотворении "Не дай мне Бог сойти с ума..." романтическое помешательство, выродившееся представление о слитности человека с природой; такое счастливое самозабвение означало бы, в сущности, отречение от себя, и ограниченный разум все же дороже поэту, чем безумие чисто естественного существования.

Однако у Пушкина это лишь глубокие предчувствия той темы, которая уже нарождалась в поэзии его эпохи и становилась главной для Баратынского и Тютчева. Это тема неразрешимого разлада между человеком и природой, мучительного несовпадения их волений и законов. У Баратынского нет ни одного стихотворения, где природа выступала бы как творение Бога - всюду она предстает лишь в отношении к своему созданию - человеку, который оказывается двояко виновен перед ней. Во-первых, он стал пытать природу орудиями познания и преобразования - и она навсегда закрыла для него свои тайны: "И сердце природы закрылось ему, // И нет на земле прорицаний". Во-вторых (и это уже скорей не вина, а беда человека), он рвется за предел, положенный ему природой, единственный чает свободы в гармонически устроенном мире. Небесные светила не сходят со своих путей, даже "бродячий ветр не волен, и закон // Его летучему дыханью положен" ("К чему невольнику мечтания свободы?.."). Если бы человек покорился уделу, предписанному природой, он обрел бы покой и счастье, но ему тягостно такое послушание, он рвется вон из "узких граней", в которые его "втесняет судьба".

Таким пределом, положенным всему живому, Баратынский считает смерть, воспетую в одном из лучших его стихотворений. Если бы не смерть, дикая стихия захлестнула бы мир: "Ты укрощаешь восстающий // В безумной силе ураган, /// Ты, на брега свои бегущий, // Вспять возвращаешь Океан. // Даешь пределы ты растенью, // Чтоб не покрыл гигантский лес // Земли губительною тенью, /// Злак не восстал бы до небес" ("Смерть"). И точно также знание о предстоящей смерти умеряет гнев и похоть в человеческой душе, кладет предел безумной гордыне и своеволию.

Таким образом, близостью к природе определяется для Баратынского полноценность человеческого бытия. Трагедия всей истории и цена технического прогресса - постепенное отпадение человека от природы. Об этом стихотворение "Последний поэт": пытая природу, человек утратил и безмятежную веру, и священный дар творчества. В мире, где иссякли источники вдохновения, последний поэт собирается покончить с собой, бросившись в волны моря, - жертвенно раствориться в той части природы, которая еще не покорилась рассудку ("человеку непокорно море синее одно"). Но и он утратил целостность и отходит от моря "со смущенной душой".

Высшая мудрость для Баратынского - ее воплощение он находил в Гете - жизнь в содружестве с природой: "С природой одною он жизнью дышал: // Ручья разумел лепетанье // <...> // Была ему звездная книга ясна, // И с ним говорила морская волна" ("На смерть Гёте"). И если век, шествуя "своим путем железным", понуждает отказу от поэзии, то поэт находит выход в деятельном согласии с природой, в поэтическом творчестве жизни - он сеет зародыши дубов, елей, сосен, считая их более полнокровными созданиями поэзии, чем звуки и слова: "<...> // Простяся с лирою моей, // Я верую: ее заменят эти, // Поэзии таинственных скорбей, // Могучие и сумрачные дети." ("На посев леса"). Лирический герой поздних стихов Баратынского преодолевает искус "последнего поэта", находя в море не смертный приют, но источник жизни: "пеною здравия брызжет мне вал!" ("Пироскаф").

Тема мучительного противоречия души и природы пронизывает все творчество Лермонтова. Природа величава и безмятежна - душа же мятется от постоянной тревоги и одиночества: "В небесах торжественно и чудно! // Спит земля в сияньи голубом... // Что же мне так больно и так трудно? // Жду ль чего? жалею ли о чем?"

То, что у Лермонтова выступает как эмоциональное состояние лирического "я", у Тютчева становится трагическим законом мироздания: "Невозмутимый строй во всем, // Созвучье полное в природе, - // Лишь в нашей призрачной свободе // Разлад мы с нею сознаем. // Откуда, как разлад возник? // И отчего же в общем хоре // Душа не то поет, что море, // И ропщет мыслящий тростник?" ("Певучесть есть в морских волнах...").

"Вечный ропот человека" (М.Лермонтов), "к чему невольнику мечтания свободы?" (Е.Баратынский), "и ропщет мыслящий тростник" (Ф.Тютчев) - во всем этом общая установка трех поэтов на осознание коренной отторженности человека от жизни природы. Но Тютчев вносит в философскую лирику принципиально новый мотив: сама природа является у него далеко не такой стройной, гармонически ясной, как у Баратынского и Лермонтова, - в ней есть свои тайны, ужасы, бездны. Хаос, затаившийся в глубине природы, выдает себя завываниями ночного ветра: "О, страшных песен сих не пой // Про древний хаос, про родимый!.." ("О чем ты воешь, ветр ночной?.."). "Невозмутимый строй", господствующий в природе, - это лишь дневной обман, златотканая завеса, наброшенная на бездну; но вот приходит ночь - "и бездна нам обнажена // С своими страхами и мглами..." ("День и ночь"). У Тютчева снимается односторонний, романтический акцент с субъективного противостояния человека природе - уже не только он "ропщет" на нее, но и она грозит ему, вызывает чувство смятения, страха, непонимания. Тютчев показывает, что мучительная загадка заключена не только в своеволии души, но и в своеволии самой природы. Разлад между ними глубже, чем считалось раньше; не один человек виновен в нем, такова судьба мироздания, столкнувшая в упор два хаоса: поднимающийся со дна души и рождающий бури в природе.

Тютчев делает и дальнейший шаг в своем трагическом мировидении: он призывает человека воссоединиться с этим хаосом природы, броситься в объятия той "всепоглощающей и миротворной бездны", которая глуха к его стенаниям, совершить подвиг самопожертвования перед лицом природы - дабы причаститься ее "божески-всемирной жизни" ("Весна", "От жизни той, что бушевала здесь..."). Если это и путь к гармонии, то гармонии уже не безмятежной, несущей внутри себя семя трагедии. Ведь чтобы соединить свою жизнь с природой, подчиниться ее велениям, человек должен отрешиться от своей "особости", которая есть лишь "игра жизни частной", осознать себя бесполезной "грезой природы", переступить через свое "я".

Есть в русской поэзии XIX века и другое натурфилософское направление - не трагическое, а скорее пантеистическое, пафос которого - полное взаимопроникновение и слияние души человека и духа природы. Оно представлено поэтами разночинского происхождения и демократической эстетики - А.Кольцовым, И.Никитиным, для которых вся вселенская жизнь исполнена мысли: "Горит огнем и вечной мыслью солнце; // Осенены все той же тайной думой, // Блистают звезды в беспредельном небе... Повсюду мысль одна... и в пепле и пожаре..." (А.Кольцов); "Присутствие непостижимой силы // Таинственно скрывается во всем: // Есть мысль и жизнь в безмолвии ночном, // И в блеске дня, и в тишине могилы, // В движении бесчисленных миров..." (И.Никитин). И кольцовский, и никитинский герои ощущают себя не лишними в царстве природы. "Какая ж тайна в диком лесе // Так безотчетно нас влечет, // В забвенье погружает душу // И мысли новые рождает в ней?.." - говорит Кольцов о влиянии природы на человеческую мысль, но признает и обратное: "Не может быть, чтобы мои идеи // Влиянья не имели на природу". То же у Никитина: "Будто что-то родное я слышу // В шепоте ветра с травою и в говоре волн под ногами. // Вижу на каждом шагу своем тайны; но сладко мне думать: // В царстве природы не лишний я гость с моей думой и песней".

Однако между пантеистическим "кольцовским" и трагическим "тютчевским" восприятием природы существует много промежуточных оттенков, вариаций, других возможностей, которые разрабатываются в поэзии А.Фета, А.К.Толстого, Вл.Соловьева. Так, для Фета полное слияние человека с природой возможно, но в мире сновидений, поэтических грез, потому что реальная жизнь исполнена страданий. Величайшее счастье - "глядеть в лицо природы спящей и понимать всемирный сон". Если у Тютчева человек - "греза природы", то у Фета сама природа - "только сон, только сон мимолетный", призрачный дым, курящийся на "живом алтаре мироздания" ("Измучен жизнью, коварством надежды..."). И потому именно ночью, ночным состоянием своей души, человек наиболее полно соединяется с природой, тонет в ее звездной глубине, сливается с дрожащим хором светил: "Земля, как смутный сон немая, // Безвестно уносилась прочь, // И я, как первый житель рая, // Один в лицо увидел ночь. // Я ль несся к бездне полуночной // Иль сонмы звезд ко мне неслись?" ("На стоге сена ночью южной..."). У Фета сравнительно с Тютчевым немного стихов собственно философского содержания - большинство их, в поздний период, навеяно чтением Шопенгауэра, который оказался на удивление близок лирической натуре поэта, прежде всего тем, что высоко ставил бессознательные, "сновидческие" прозрения в жизнь мироздания. Фетовский космос вбирает человека, позволяет раствориться в себе, но не потому, что природа разумна, стройна и упорядоченна, как у поэтов-пантеистов, а потому, что в ней есть та красота-греза, которая заставляет забыть о причиняемых ею же, природою, страданиях, болезнях, смертях, и погрузиться в созерцание ее творческого великолепия.

К концу XIX века поэтическая философия пришла с таким итогом: природа божественна и прекрасна, исполнена мысли и любви, но есть в ней и какое-то равнодушное и грозное начало, на которое, в свою очередь, отвечает человек своим вечным ропотом. Есть в человеке "безумье", нарушающее природный строй, но есть безумье и слепость в самой природе, враждебные человеческому разуму.

Одним из лириков конца прошлого века, пытавшихся разрешить это противоречие, был философ и поэт Вл.Соловьев. "Темного хаоса светлая дочь" - так называет Соловьев озеро Сайму, и это общий принцип его отношения к природе: она есть путь от хаоса к гармонии, многотрудный, жестокий и победительный.

Не случайно именно Соловьев в статье о Тютчеве охарактеризовал основу его поэзии как чувство хаоса в недрах мироздания. Сам Соловьев глубоко переживал этот хаос, но считал его растущим навстречу гармонии, подобно тому, как розы, погруженные корнями во мрак земли, возносят навстречу небу свои солнечные лики.

На рубеже XX века начинается новый этап в поэтической философии природы. Показательны стихи В.Брюсова 1896 года, не очень удачные, но в каком-то смысле пророческие - природа в них выступает как что-то жалкое, недостойное человека и его мечты:

Впервые в русской поэзии природа оказывается слабее и ничтожнее человека - он смотрит на нее свысока, упиваясь могуществом своего интеллекта, величием своего идеала.

На рубеже XIX-XX веков резко ускоряется развитие городской, промышленной цивилизации, которая как бы соревнуется в могуществе с природой и одновременно протягивает ей руку помощи. О том, что природа нуждается в усовершенствовании, по-разному размышляют и В.Хлебников, и В.Маяковский. Человек хочет смыть с природы позор безгласности, рабства, чтобы она восстала в радостном преображении. "Я вижу конские свободы // И равноправие коров", - утверждает Хлебников в философско-утопической поэме "Ладомир", где будущее изображается как гармонический союз природы и труда под управлением научного разума:

При этом реально существующая природа в сравнении с грядущей, сотворенной самим человеком, представляется убогой: "Мы // разносчики новой веры, // в красоте задающей железный тон. // Чтоб природами хилыми не скверили скверы, // В небеса шарахаем железобетон" (В.Маяковский. "Мы идем"). Поэты этой эпохи ставят перед человечеством задачу: вымести всю природу как старый хлам, силой и разумом миллионов сотворить новое небо и землю:

В поэзии 20-х - начала 30-х годов философское осмысление природы соединяется с утопией ее преображения - этот синтез наиболее плотно воплощен в творчестве Н.Заболоцкого.

У Заболоцкого, прежде всего, находит развитие мотив обессилевшей, истощенной природы, возникшей в поэзии Тютчева, Фета, Анненского. Однако "усталость" у этих поэтов - свойство лишь северной природы или переходящее ее состояние, связанное с временем года, частью суток: "Здесь, погрузившись в сон железный, // Усталая природа спит" (Ф.Тютчев); "Есть в русской природе усталая нежность, // Безмолвная боль затаенной печали..." (К.Бальмонт); "О ночь осенняя, как всемогуща ты // Отказом от борьбы и смертною истомой" (А.Фет); "Уж лазурь златить устала // Цветные вырезки стекла" (И.Анненский). Изнеможение и усталость, которые воспринимались ранее как пространственно или временно ограниченные состояния природы (север, осень, закат), у Заболоцкого становятся основой лирико-философской концепции: природа устала от собственного бессмысленного бушевания, от вековой "давильни", поглощающей жизни все новых и новых тварей. Заболоцкий отрицает прекраснодушный взгляд на природу как на царство изначальной гармонии. В его программном стихотворении "Я не ищу гармонии в природе..." утверждается обратное:

Однако Заболоцкий - не сторонник пессимистической концепции природы как слепой и разнузданной стихии. Если природа и хаос, то затаивший в себе великую печаль о возможной гармонии, способный к просветлению. Природа у Заболоцкого - не то, что должно преодолеть, заковать в бетон, как у Маяковского, это существо, томящееся по высшей жизни, которую может ей дать только человек. Поэт верит, что тяжкий недуг вод и трав не смертелен: город - новый дирижер природы - уже вплетает в ее нестройные голоса первый стройный звук. В природе нет мысли, но природа тоскует по ней, хочет родить ее из себя: "Трепетало в листах непривычное мысли движенье, // То усилие воли, которое не передать. // И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась, // И запела печальная тварь славословье уму". И человек - не просто порожденье, но вдохновенная мысль природы, органическое начало ее высшей духовной самоорганизации: "И сам я был не детище природы, // Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!"

Заболоцкий при этом не становится певцом техники, города, он остается поэтом природы, которая в трудах и страданиях вырастает из смертной своей оболочки, восприемля бессмертную мысль.

Существенное отличие Заболоцкого от других поэтов, провозглашавших задачу преобразования природы, в том, что он не призывает силой обуздывать ее, подчинять человеческим замыслам, техническим проектам, он описывает растущее самосознание самой природы. Об этом в поэме "Деревья" спорят Лесничий и Бомбеев. Первый из них - сторонник укрощения природы: если не положить ей разумного предела, она уничтожит самое себя. "Любой комар, откладывая сто яичек в сутки, // Пожрет и самого себя, и сад, и незабудки". Этой опасности Бомбеев противопоставляет веру в способность природы к мудрому самоопределению: "По азбуке читая комариной, // Комар исполнится высокою доктриной". Предел бессмысленному разбуханию природы положен изнутри, не смертью, а самоосознающим разумом. И в этом политическая и этическая ценность размышлений Заболоцкого: природа не извне переустраивается, а как бы заново создает себя; даже город и техника становятся орудиями самосозидающей природы.

Иное соотношение человека и природы мы находим в натурфилософских размышлениях современных поэтов. Здесь не природа возрастает до человека, но скорее человек осознает себя необходимой частью природы, ее всесвязующим звеном.

Несколько обстоятельств отразились в лирике двух-трех десятилетий, определив новую философию пейзажа. Это, во-первых, выход человечества в космос, расширение масштабов образного видения природы, вплоть до галактических туманностей и частиц микромира. Во-вторых, обостренное экологическое сознание: потребительски-насильственное отношение к природе, господствовавшее в науке и производстве предыдущих десятилетий, уступает место заботе о сохранении ее красоты и первозданности. В-третьих, возвышение природы на фоне кризисных, застойных явлений общественной жизни, в системе духовных ценностей как вековечной правды, законов мироздания, не зависящих от "социального заказа" и исторических коллизий. Наконец, осознание тех гибельных тупиков, в которые завело человечество развитие технической цивилизации и оружия массового уничтожения, тоже не могло не выдвинуть задачу: вернуться блудному сыну природы в объятия щедрой и любящей матери, почувствовать себя не царем и господином, а ее дитятею, нуждающимся в руководстве и попечении.

Для поэзии 60-80-х годов характерно представление о природе как о высшей мере вещей, которой человек должен мерить и самого себя: "Совершенство есть просто природность" (Е.Евтушенко). Человек вырастает из своей бессознательной природы, чтобы потом дорасти до нее уже сознательно и творчески: "Оплакав молодые годы, // Молочный брат листвы и трав, // Глядишься в зеркало природы, // В ее лице свое узнав" (А.Тарковский).

Современное поэтическое представление о природе отводит ей место законодательницы и судьи человеческих дел. Нет иного мерила для поступков, чем те, которые обретаются в непосредственной явленности земли, неба, растений, - все другое условно и преходяще.

***

Таким образом, можно выделить четыре основных этапа в развитии лирической натурфилософии: условно их можно обозначить как "теологический", "трагический", "утопический" и "экологический". Первый - это XVIII век (М.Ломоносов, Г.Державин, Н.Карамзин), когда природа представала как проявление высших законов божественного разума, как свидетельство благой воли Творца; собственно философская проблематика нащупывалась еще слабо, растворяясь в поэтической "теологии" и "хвалебном гимне отцу миров". Второй этап - XIX век - ярче всего представлен натурфилософией Е.Баратынского и Ф.Тютчева; раскрылась глубокая трещина между человеком и природой - внеразумное о природе, внеприродное в человеке, что и привело к постановке мучительных вопросов о причине разлада и путях его преодоления. Третий этап - первая половина XX века; вопрос о разладе был решен в пользу человека: природу необходимо воспитывать, воссоздавать в ее глубине человеческий, разумный облик; наиболее значительное воплощение этот пафос "образумливания" природы получил у Н.Заболоцкого. Наконец, четвертый этап - вторая половина XX века - еще продолжается. В творчестве таких разных поэтов, как А.Тарковский, А.Вознесенский, Е.Евтушенко, В.Соколов, Б.Ахмадулина, А.Кушнер, О.Чухонцев, И.Жданов и другие, звучит мысль о том, что человек до конца не раскрыл еще природу в себе и себя как порождение природы, что на этом пути предстоят великие открытия. Цивилизация не превзошла природу, а еще только находится на подступах к ней, только начинает осознавать нерасторжимость своего союза с ней - это мироощущение в основе современной лирической натурфилософии.

<назад...дальше>

к оглавлению