Пушкин, стоящий на берегу моря, - один из самых памятных образов-преданий нашей поэтической культуры. Здесь выразилось то взаимное тяготение поэзии и природы, которое с замечательной точностью осмыслено Б.Пастернаком:

Два бога прощались до завтра,
Два моря менялись в лице:

Стихия свободной стихии
С свободной стихией стиха.

Стихи и море - две стихии, которые переливаются одна в другую, катя по всему мирозданию упругие волны. Поэзию отличает от всякой другой речи упорядоченное, равномерное чередование ударных и безударных слогов, периодическое повторение одних и тех же созвучий (рифмы, ассонансы, аллитерации), и эта соразмерность поэтической речи находит свой прообраз в природе - в волнении моря, в порывах ветра, в пении птиц.

К.Батюшков:
И есть гармония в сем говоре валов,
Дробящихся в пустынном беге.

Ф.Тютчев:
Певучесть есть в морских волнах,
Гармония в стихийных спорах...

А.Майков:
Мне в чудные гармоний переливы
Слагался рев катящихся зыбей...

Многие поэты воспринимают в природе не только общую гармонию, но и тот конкретный поэтический размер, отзвуком которого становятся их строки и строфы. А.Майков находит "размерные октавы" в шептанье тростников и в говоре дубравы. К.Бальмонт слышит "хореи и ямбы с их звуком коротким" в журчанье ручьев, а плакучие ветви берез своим плавным колебанием дарят ему "певучий размер амфибрахий". В.Брюсов ищет "черед венков словесных // В прибое, бьющем в мол волны". М.Волошин видит прообраз стихотворных композиций в скалистых горах, замыкающих залив "алкеевым стихом // Асимметрично-строгими строфами". У Б.Пастернака струйки дождя "кропают с кровель свой акростих // Пуская в рифму пузыри". У А.Тарковского "гром, как державинская ода, // По крыше ямбом грохотал".

Конечно, все это можно воспринимать как метафоры, которыми поэзия осваивает мир природы, уподобляя его собственному, но в данном случае истинности метафор можно верить, поскольку поэзия в них свидетельствует о самой себе. Кроме того, ритм - явление настолько универсальное, что поэтические размеры вполне органично находят себе соответствие в музыке планетных сфер, в гармоническом говоре валов. И понятно, почему ветви берез колышатся в лад плавному амфибрахию, а гром грохочет бурным, стремительным ямбом.

Если верить поэзии, между ней и природой всегда существовало избирательное сродство. Именно в природе поэт находит самый чистый источник своего вдохновения - минуя книги, знаки, мнения, условности. По традиции поэт представляется странником или пустынником; столь же первозданный душой, как и природа, он только с ней может найти общий язык. "Бежит он, дикий и суровый, // И звуков, и смятенья полн, // На берега пустынных волн, // В широкошумные дубровы" (А.Пушкин). Лермонтовский пророк, встретив у людей непонимание и вражду, уходит в пустыню, где ему покорна тварь земная, где ему покорна тварь земная, где его слушают звезды; как поэту внятен язык природы так ей - поэтический язык, бессмысленный и досадный для толпы. Н.Некрасову представляется, что вся природа отзывается на звуки его лиры:

И песнь моя громка!.. ей вторят долы, нивы,
И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы,
И лес откликнулся... Природа вторит мне... -

только народ, которому "посвящены мечтания поэта", - "увы, не внемлет он и не дает ответа". А.Блок, противопоставляя мещанскому образу жизни поэтический, сближает его с вольным разгулом стихии: "Пускай я умру под забором, как пес, // Пусть жизнь меня в землю втоптала, - // Я верю: то Бог меня снегом занес, // То вьюга меня целовала!". Для Есенина высшей поэзии исполнены те строчки, которые выкашивает по лугу косарь, - они непосредственно вносятся в книгу самой природы: "Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки. // Хорошо косою в утренний туман // Выводить по лугу травяные строчки, // Чтобы их читали лошадь и баран".

Поэзия находит в природе не только свои ритмы и строфы, но прежде всего тот дух естественности, непредсказуемости, которым сама дышит. В ней есть та безусловность самовыражения, которая неподотчетна никакой разумно поставленной цели - она подобна ветру, подымающему листы и несущему пыль, когда корабль напрасно ждет его дуновения: "Таков поэт: как Аквилон, // Что хочет, то и носит он - // Орлу подобно, он летает..." (А.Пушкин). И потому природа входит в само существо поэзии, которая отличается от всех других видов культурной деятельности своей стихийностью, близостью к голосам, веяниям, запахам. Поэзия - это обнаженное естество, природность своей культуры: согласно определению, данному Пастернаком,

Это - круто налившийся свист,
Это - щелканье сдавленных льдинок,
Это - ночь, леденящая лист,
Это - двух соловьев поединок.

Вот так, как песня, вызревающая в горле певчей птицы, является в мир поэзия. Как ни смел пастернаковский образ, он, в сущности, глубоко традиционен. Еще Г.Державин находит вдохновляющий урок своей поэзии в пении соловья, обращаясь к нему с ученической благодарностью и вздохом зависти: "О! если бы одну природу // С тобою взял я в образец, // <...> // О! коль бы их воспел я сладко, // Гремя поэзией моей // Отважно, быстро, плавно, кратко, // Как ты, - о дивный соловей!" Этот образ соловьиного пения, как "прообразующий" поэтическое творчество, неоднократно возникает у А.Фета. Но современному вкусу он представляется уже несколько напыщенным - все-таки соловей царствует среди певчих птиц, тогда как голос поэзии должен быть не искусственно выделен из звуков природы, а, напротив, приближен к самым слабым и естественным ее голосам. "Если правду сказать, // я по крови - домашний сверчок, // Заповедную песню // пою над печною золой, // <...> // Сколько русских согласных // в полночном моем языке, // Сколько я поговорок // сложил в коробок лубяной..." (А.Тарковский). Со стрекотанием сверчка, с тишайшим и простейшим из звуков живой природы, сопоставляет поэтическое творчество Б.Ахмадулина: "Два пустяка природы - он и я - // живут тихонько, песенки слагая".

Так поэзия стремится сравняться, сблизиться с первичными звуками, в которых одушевляет себя низшая жизнь, - и это не роняет достоинства поэзии, а, напротив, ставит ее в один ряд с явлениями природы, которой обладает падение листьев или капель. "Как дерево роняет тихо листья, // Так я роняю грустные слова" (С.Есенин); "Давай ронять слова, // Как сад - янтарь и цедру: // Рассеяно и щедро, // Едва, едва, едва" (Б.Пастернак) - у слова должно быть такое же неодолимое притяжение, как у листьев и капель - земное, такая же зрелость, спелость и тяжесть, которая позволяет им ненарочно и неспешно срываться с губ и ветвей.

Сама поэзия - это второе "я" природы, ответ на ее потребность обрести язык. Отсюда путаница и "невнятица", на которой постоянно ловит поэзию логический разум. Можно ли требовать от листвы, чтобы она бормотала яснее, чем хочет ветер? Поэтов часто мучит невозможность вместить в слова то, что нашептывает листва, наговаривают волны: "Что наш язык земной пред дивною природой?" (В.Жуковский); "Я так хотел найти слова // бесхитростного естества, // но чуждо, чуть касаясь слуха, // шуршала мокрая трава, // шумела черная листва - // свидетельства иного духа" (О.Чухонцев). И собственные стихи кажутся призрачно упорядоченными, плоско рассудочными в сравнении с той мукой самовыражения, которую ощущает поэт в попытках природы сказать свое слово: "Мне опостылели слова, слова, слова, // Я больше не могу превозносить права // На речь разумную, когда всю ночь о крышу // В отрепьях, как вдова, колотится листва" (А.Тарковский); "И если я что-то тебе о стихах говорил, // То там, за окном, ненаписанных больше томилось" (А.Кушнер).

Если бы человек глубже вник в это бессловесное томление природы, он, по Заболоцкому, вырвал бы язык и отдал его коню, услышал бы "неумирающие слова", большие, как яблоки, густые, как мед. Но, в сущности, поэзия и есть такой язык, разделенный человеком со всем мирозданием, чтобы оно могло говорить само за себя ("Тревожный сон коров и беглый разум птиц // Пусть смотрят из твоих диковинных страниц" - Н.Заболоцкий). Природа страстно стремится овладеть человеческой речью, чтобы понять себя и быть понятой, - и стихи становятся лучшим опосредованием между логическим строем языка и невнятицей лиственных лепетаний, птичьих треньканий. Только через поэзию может свершиться этот перевод с шумов, шелестов, трепетаний на членораздельный язык: "И ветра вольный горн, // И речь вечерних волн, // И месяца свеченье, // Как только стали в стих, // Приобрели значенье. // А так - кто ведал их!" (Д.Самойлов).

Особенно тесная связь существует между поэзией и национальной природой. Одним из первых этой темы коснулся К.Батюшков, оспаривая распространенное мнение, что только южная роскошная природа может вдохновлять питомца муз: "Нет! Нет! И в Севере любимец их не дремлет, // Но гласу громкому самой природы внемлет". Угрюмое величие северной природы - "пустыни снежные, льдов вечные громады // Иль моря шумного необозримый вид - // Все, все возносит ум, все сердцу говорит // Красноречивыми, но тайными словами, // И огнь поэзии витает между нами". С.Шевыреву слышатся в русском языке, в его особом звуковом складе, "плески морей", "вой рек" - "гремит язык, созвучно вторя им, // <...> // Весь звуками богатый, как природа..." Значительно углубляется это представление о национальной поэзии в ее родстве с национальной природой у Некрасова - уже не просто хвала богатству поэтического языка, как в пору открытия его возможностей, но трезвое постижение его "обреченности" на то, чтобы служить выражением боли и горести родной земли. Заунывность своей поэтической интонации Некрасов объясняет протяжными и тоскливыми звучаниями самой природы: "<...> // Если нам так писалось и пишется, // Значит - есть и причина тому! // Не заказано ветру свободному // Петь тоскливые песни в полях, // Не заказаны волку голодному // Заунывные стоны в лесах..." Дожди, разливающиеся над родной стороной, стонущие от бурь леса - все это настраивает поэзию на тягучий, рыдающий лад: "Грустны песни мои, // Как осенние дни! Звуки их - шум дождя, // За окном ветра вой..." (И.Суриков).

Но есть и попытки истолковать своеобразие национальной природы как источник бодрого духа поэзии: "Там на заре просторных зимних дней // Под сенью замерзающих растений // Нам предстают свободней и полней // Живые силы наших вдохновений" (Н.Заболоцкий). Осенняя распутица и зимняя свежесть - все это питает поэтическое творчество, чередуясь в нем то заунывными, то жизнелюбивыми нотами.

Поэзия не просто откликается на голоса природы, вторит им, воплощает их в членораздельной речи, но сама стремится стать частью природы, видя в этом высшую честь для себя: "Как я хочу, чтоб строчки эти // Забыли, что они слова, // А стали: небо, крыши, ветер, // Сырых бульваров дерева" (В.Соколов). Все создания человеческого духа, достигая высшей степени естественности, с какой сотворена природа, так или иначе становятся ее частью, приобщаются к ее бессмертию. Предельная задача поэта - "вернуть свое искусство его животворящему началу" (А.Тарковский), созданное поставить в ряд первозданного, как будто не он, поэт, сотворил это, а "первопоэт", сочинивший горы и моря, травы и деревья. Не случайно Пастернак уподобляет поэтическую славу "почвенной тяге": слава не возносит поэта над природой, а, напротив, укореняет в ней, делает стихи - стихией. Стихи Пушкина становятся "гневливой волною в Дарьяле // Или ветром в молдавской степи" (Д.Самойлов), незримо преобразуют, одухотворяют само вещество природы. Всякий, кто бродит черноморским берегом, "слышит кровью, сердцем и глазами // Раскат и россыпь пушкинских стихов. // И в каждую скалу // Проникло слово, // И плещет слово // Меж плотин и дамб, // Вода отхлынет // И нахлынет снова, - // И в этом беге закипает ямб..." (Э.Багрицкий). Здесь речь идет уже не об "естественном" ямбе морских волн, но о пушкинском, сотворенном, который духовно слился с природой, подчинил ее своему ритму. В этом нет никакой выдумки и натяжки, ведь наше восприятие природы определяется тем, что мы знаем о ней, всем предыдущим опытом ее понимания, неотъемлемой частью которого являются и стихи. И потому в зимней вьюге мы слышим завывания зверя и плач дитяти, в море - "ропот заунывный", "шум призывный", и уже невозможно определить, Пушкин ли это подслушал у природы или мы у Пушкина, так безвозвратно и нераздельно одно слилось с другим.

Поэзия только потому и может стать частью природы, что несет ей нечто недостающее, в каком-то смысле обогащает ее. А.Кушнер, соглашаясь с римским поэтом Авзонием, написавшим "есть музыка в прибрежном тростнике", добавляет нечто очень существенное: "А все же в песне дорого, Авзоний, // Что и не снилось мокрому песку, // Речной волне, сырому тростнику, - // Какой-то звук щемящий, посторонний". Эта несводимость поэзии к природе и делает ее природой в высшем смысле - не отражением, а творчеством. Какие-то важнейшие свойства в природе так сгущаются в слове, что превосходят свой прообраз: "Я вышла в сад, но глушь и роскошь // живут не здесь, а в слове "сад"" (Б.Ахмадулина).

Природа велика и бессмертна, но она состоит из множества преходящих, быстро расцветающих и вянущих жизней. И поэзия как бы помогает природе стать самой собой, приобщить каждую ее малую часть к бессмертию целого: "Этот цветок, что засох и свалился, // Золотом вечным горит в песнопенье" (А.Фет). Для поэзии "все преходящее - только подобие", как сказал Гёте, и она стремится вернуть это подобие к его непреходящему образцу. Для поэта нет ничего важнее чувства или сознания, что, называя вещи, он дарит им обновленную, нетленную жизнь. "Я цветок назвала - и цветок заалел, // Венчик вспыхнул и брызжет пыльца. // Птицу я назвала - голос птицы запел, // Птенчик выпорхнул в свет из яйца" (Ю.Мориц). Мир заново творится словом - если это и не действительное могущество поэзии, то, по крайней мере, надежда, придающая смысл ее существованию и восходящая к древнегреческому мифу об Орфее, первом поэте, который своим пением умел завораживать природу.

Орфическое начало поэзии проявляется двояко - в том, как она извлекает гармонию из природы, и в том, как она подчиняет природу своей собственной гармонии. Об этом еще двести лет назад, в 1787 году, писал Н.Карамзин в стихотворении "Поэзия", которое как бы предвосхитило дальнейшее развитие темы у русских поэтов. Поэт на своей арфе подражает "аккордам божества", внимает его гласу, разносящемуся по всей "Натуре", гремящему в громах, веющему в ветрах. Но и природа, неведомо для себя подарившая поэту свой лад и строй, отзывается потом на его голос, и как бы впервые услышав и осознав в нем самое себя: "И звери дикие сбегались, // И птицы стаями слетались // Внимать гармонии его; // И реки с шумом устремлялись, // И ветры быстро обращались // Туда, где мчался глас его". Поэт оказывается точкой притяжения всех сил природы, которые именно от него узнают о связующей их гармонии. Эти две стороны взаимодействия раскрыты впоследствии у Ф.Тютчева: поэзия, учившаяся певучести у морских волн, сама выступает как наставница природы, разрешительница ее бурных споров: "и на бунтующее море // Льет примирительный елей".

Итак, природа для поэзии - это как бы ее второе "я", зеркало, в котором яснее узнается собственный облик. Кем бы ни выступала природа для поэзии: союзницей или соперницей, наставницей или ученицей, - именно по отношению к ней поэзия осознает всю ширь и насущность своего присутствия в мире как природы "второй", сотворенной, но столь же безусловной и вездесущей, как первая. Природа - не только тема поэзии, но и наивысший ее идеал, та большая поэзия, которая уже не вмещается в индивидуальный стиль, выходит за границы авторства, стирает подписи, имена и становится плотью мира. Осознать свое родство с такой поэзией - для всякого автора величайшая радость и честь.

<назад...дальше>

к оглавлению