В русской поэзии образам деревьев принадлежит исключительно важная роль, что обусловлено и природными факторами, и фольклорно-обрядовыми традициями, и многовековым земледельческим укладом жизни. "Русь моя, древняя Русь!" - обращался Есенин к родной стране, грубоко чувствуя - как питающую силу своей поэзии - ее "древесную цветень и сочь". Конечно, не у всех поэтов образы деревьев представлены равномерно: у тяготеющих к городской цивилизации Брюсова и Маяковского они почти отсутствуют, зато ими изобилует поэзия Фета, Бунина, Есенина, Заболоцкого. Попробуем сначала представить это древесное царство в целом, выделив самые поучительные, духовно значимые моменты его образного осмысления.

Наука о фольклоре выдвинула теорию, что в основе мифопоэтических представлений новых народов лежит образ мирового древа, организующего своими корнями и ветвями структуру мироздания. И в произведениях русской поэзии дерево часто выступает как система пространственных и духовных координат, соединяющих небо и землю, верх и низ, правое и левое, все стороны света. Вспомним стихотворение А.Фета "Заря прощается с землею...": лес покрывается мглою, но верхушки его озарены прощальным светом солнца, и в этом вечернем озарении выступает зримо принадлежность деревьев двум мирам - небесному, где они "купают пышный свой венец", и земному, куда падает отброшенная ими тень:

Как будто, чуя жизнь двойную
И ей овеяны вдвойне, -
И землю чувствуют родную,
И в небо просятся оне.

Эти строки перекликаются с написанным всего на год раньше (1857) стихотворением Ф.Тютчева "Смотри, как роща зеленеет...", где сопоставлены низы и верхи мироздания - "корни" и "вершины", "родник" и "зной", "сумрак" и "полдень", "немота" и "крик":

Войдем и сядем над корнями
Дерев, поимых родником, -
Там, где обвеянный их мглами,
Он шепчет в сумраке немом.
Над нами бредят их вершины,
В полдневный зной погружены,
И лишь порою крик орлиный
До нас доходит с вышины...

От родника, бьющего из недр земли, до орла, реющего в небесном просторе, - вот между какими пределами простирается дерево, связуя их своей непрерывно растущей тканью. Солнечный свет, питающий листья, и земные воды, питающие корни, - все это соединяется во плоти деревьев, рожденных от брака земли и неба. Отсюда их основополагающая роль в мифопоэтических представлениях. Отметим, что образ, нарисованный в тютчевском стихотворении, очень близок к священному дереву Иггдрасиль из древнейшего памятника скандинавской мифологии "Старшая Эдда": у его корней располагаются источники, а на вершине сидит мудрый орел.

Дерево соединяет глубину и высоту не только в пространстве, но и во времени, выступая как символ памяти о прошлом и надежды на будущее. Знаменитые пушкинские три сосны из стихотворения "...Вновь я посетил..." - наглядный образ духовного родства поколений. "Здравствуй, племя // Младое, незнакомое! не я // Увижу твой могучий поздний возраст..." - мысль поэта, словно бы следуя за ростом деревьев, устремляется в то будущее, откуда навстречу прошлому обращается память потомка ("...Пройдет он мимо вас во мраке ночи // И обо мне вспомянет..."). Так, благодаря росту деревьев, времена замыкаются друг в друге, словно семя в растении и растение в семени. Дерево - образ самой вечности, которая всегда юна и всегда стара.

Отсюда - частый в поэзии, особенно советского периода, мотив посадки дерева как символ сознательного и рукотворного бессмертия. У М.Исаковского старик, сажая у дороги вишню, надеется, что о нем будут вспоминать прохожие, срывая сочные, спелые ягоды: "Пусть растет большая-пребольшая, // Пусть идет и вширь и в высоту..." ("Вишня"). По сути, это один из вариантов мирового дерева, объемлющего пространство и прорастающего сквозь время, чтобы достичь самых дальних пределов будущего. Эта же мысль о земном бессмертии, которое передается из рода в род, от предков к потомкам, связуя их в сверхвременной союз, выражена у А.Твардовского:

Посаженные дедом деревца,
Как сверстники твои, вступали в силу,
И пережили твоего отца,
И твоему еще предстанут сыну
Деревьями.

<...>

Ровесниками века становясь,
В любом от наших судеб отдаленьи,
Они для нас ведут безмолвно связь
От одного к другому поколенью.

("Посаженные дедом деревца")

Какой же крепости и упругости должна быть связь, соединяющая разные пространства и времена! Дерево выступает перед человеком как образ упорного прорастания, жизнестойкого терпения, которое осиливает все превратности годового цикла - из осеннего увядания и зимней наготы возрождается к новой цветущей жизни. Отсюда - мотив учения человека у деревьев, нравственный образец которых утвержден законами самого естества:

Учись у них - у дуба, у березы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся кора.

<...>

Но верь весне. Ее промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.

("Учись у них - у дуба, у березы...")

Жизнь деревьев, по Фету, - это урок молчаливого, стоического претерпевания скорбей и невзгод, которые так же неотменимы в судьбе человека, как осень и зима в судьбе дерева: необходимо достойно перенести страдания и болезнь, чтобы в душе пробился росток обновления.

Растительность - низшая форма жизни, но именно поэтому в ней с какой-то удивительной простотой выступают изначальные закономерности бытия, о которых человек успевает забыть, врастая в раздробленные формы своего частного быта.

В жилищах наших
Мы тут живем умно и некрасиво.
Справляя жизнь, рождаясь от людей,
Мы забываем о деревьях

- так пишет Н.Заболоцкий, поэтическая сверхзадача которого и состояла отчасти в том, чтобы обратить умственный взор и нравственное самосознание человека на деревья как прообраз жизненной полноты, творческого изобилия. Конечно, у человека более высокий способ существования: сознательный, свободный, целенаправленный, но цена этого - разрыв, подчас мучительный, с целостностью окружающего мира. "Приятно жить счастливому растенью - // Оно на воздухе играет, как дитя. // А мы ногой безумной оторвались, // Бежим туда-сюда, // А счастья нет как нет", - размышляет Заболоцкий о суетной участи людей. Человек как бы изначально лишен почвы, на которой мог бы постепенно возрастать, совершая свое высшее призвание - как делают деревья.

Не отсюда ли чувство одиночества, заброшенности в прекрасный, но чуждый мир, столь пронзительно выраженный, например, в стихотворении М.Лермонтова "Выхожу один я на дорогу..."? Все слитно в мироздании: звезда говорит со звездой, даже пустыня "внемлет Богу" - лишь один человек не находит ответа на мучительные вопросы о смысле своего существования: "Жду ль чего? жалею ли о чем?" И как разрешение всех вопросов приходит предчувствие сна - не холодного, могильного, но такого, каким спят деревья, живущие без ожиданий и сожалений, одним только вечным настоящим: "Чтоб в груди дремали жизни силы, // Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь; // <...> // Надо мной чтоб, вечно зеленея, // Темный дуб склонялся и шумел". Эта жизнь, от которой остается только сильное ровное дыхание, родственна зеленеющему дереву, которая не мятется, не бунтует, не отрывается от земли, но стойко и достойно несет жизнь в своем тихом шелесте, мерном покачивании. Поэтому человеку, лишенному столь органической связи с землей, свойственно мечтать о какой-то иной почве, с которой он может столь же тесно сплестись духовными корнями.

Я знаю, что деревьям, а не нам
Дано величье совершенной жизни:
На ласковой земле, сестре звездам,
Мы - на чужбине, а они - в отчизне.

<...>

О, если бы и мне найти страну,
В которой мог не плакать и не петь я,
Безмолвно поднимаясь в вышину
Неисчислимые тысячелетья!

В этих стихах Николая ГУМИЛЕВА речь идет не о том, чтобы человеку сравняться с деревом в незрячести и бессознательности, но о том, чтобы на собственно человеческой, духовно-творческой основе возрастать так же спокойно и неодолимо, как растут на земле деревья.

"Уж не жду от жизни ничего я, // И не жаль мне прошлого ничуть" - так постигал лермонтовский герой необходимость приятия жизни в ее настоящем, и ему вторит из другого века гумилевский голос: "О если бы и мне найти страну, // В которой мог не плакать и не петь я..." Несовершенство человеческого бытия, как его принимают поэты, - неприятие сущего и устремленность к невозвратному ("жалеть", "плакать") или недостижимому ("ждать", "петь"). Бытие деревьев совершенно именно потому, что в нем нет разрыва между сущим и должным, действительным и возможным, каждый миг дерево есть то, чем призвано быть. Здесь невозможно произвольное вторжение в ход своей или чужой жизни, искусственное ее прерывание - тема, затронутая К.Случевским в стихотворении "Скажите дереву: ты перестань расти...": "Умри! Не стоит жить! Подумай и завянь! // Но дерево растет, призванье совершая; // Зачем же людям, нам, дано нарушить грань // И жизнь свою прервать, цветенья не желая?"

Итак, деревья - пример совершенного союза со своей почвой и безупречной верности своему назначению, это совокупный образ того "дерева жизни", то, от которого некогда отпал человеческий род. Поэтому столь многочисленны в поэзии призывы - внять благой вести, исходящей от деревьев, принять как истину их укорененность в земле и устремленность в небо - это двойное притяжение, которым распрямляется нравственная природа человека:

Древа вещая весть!
Лес, вещающий: Есть
Здесь над сбродом кривизн -
Совершенная жизнь:
Где ни рабств, ни уродств,
Там, где все во весь рост,
Там, где правда видней:
По ту сторону дней...

Человек меньше своих возможностей, потому что они всегда больше его действительности; людское сообщество, по М.Цветаевой, - это "сброд кривизн", тогда как деревья, выпрямленные во весь рост, натянутые между небом и землей, сполна осуществляют предначертанное им движение к правде.

Но и человеку дано примкнуть, по крайней мере, в поэтическом воображении, к этому празднику правды, стать частью одной, всепобеждающей жизни:

Я к губам подношу эту зелень -
Эту клейкую клятву листов,
Эту клятвопреступную землю:
Мать подснежников, кленов, дубков.
Погляди, как я крепну и слепну,
Подчиняясь смиренным корням...

(О.Мандельштам. "Я к губам подношу
эту зелень...")

Прильнув к корням, присягая на верность земле, поэт обретает ту силу и совершенство, каким наделены деревья, становится в материнском лоне земли их родным братом.

Отсюда и мотив перевоплощения человека в дерево: обрастание корой - способ испытать на собственной "шкуре" тягость и прелесть простого произрастания, причаститься всеобъемлющей жизни, в которой дереву уделена более скромная, но зато и соразмерная с его сущностью доля. "Глаза закрылись, времена отпали, // И солнце ласково коснулось головы. // <...> // Уж влага поднимается, струится // И омывает лиственные лица: // Земля ласкает детище свое" - так у Заболоцкого ("В жилищах наших") человек превращается в дерево, теряя зрение, но получая взамен право на прямую ласку солнца и земли, вливающих свой свет и соки в его послушные жилы. У А.Тарковского герой, пожелавший себе "легкости небесной // Сестры чудесной поросли древесной" тоже вдруг почувствовал, что его "жилы крепко сращены // С хрящами придорожной бузины" ("Превращение"). Это фантастическое допущение еще нагляднее, аргументом-гиперболой, подчеркивает единство всего живого: ведь человек и дерево в действительности образуют дыхательный симбиоз (человек вдыхает кислородный выдох дерева, а дерево - углекислый выдох человека). Так что поэтическая метаморфоза не столько придумывает, сколько показывает это плотское взаимопроникновение всего, что живет и дышит на земле - "Людская плоть в родстве с листвой, // И мы чем выше, тем упорней: // Древесные и наши корни // Живут порукой круговой" (А.Тарковский. "Деревья").

Из этого коренного родства вытекает необходимость братского отношения человека к деревьям, применения к ним принципа "не убий". И хотя с точки зрения практического рассудка этот вывод может показаться мечтательно-утопическим, он безусловно правилен и с этической, и, как выясняется в наше время, с экологической точки зрения. То, что раньше могло восприниматься как неоправданный порыв чувств, теперь выявляется как разум самой природы, говорящий через человеческое сердце: "Вон дровосеки, позабыв топор, // Стоят и смотрят, тихи, молчаливы // <...> // Зачем прижав к холодному стволу // Свое лицо, неудержимо плачут?" (Н.Заболоцкий). Быть может, грядущая экологическая цивилизация выработает свою систему нравственных заповедей, среди которых будет и запрет на убийство дерева.

В отечественной поэзии, насколько нам известно, есть три больших произведения, дающих многостороннюю и развернутую картину древесной жизни - это стихотворение К.Бальмонта "Славянское Древо" (1906), стихотворный цикл М.Цветаевой "Деревья" (1922-1923) (1) и поэма Н.Заболоцкого "Деревья" (1933). Они не равноценны в художественном отношении - поэма Заболоцкого, очевидно, лучшая среди них. Но знаменательно, что у каждого из поэтов представлен особый способ образной характеристики деревьев, не повторяющийся у других.

Гимн Бальмонта "Славянскому Древу" - попытка создать поэтический аналог скандинавскому Иггдрасилю исходя из реальных видов растительности, распространенных в славянских странах. "Девически вспыхнет красивой калиной, // На кладбище горькой зажжется рябиной, // Взнесется упорно, как дуб вековой..." Далее развертывается своеобразная поэтическая энциклопедия деревьев, перечисляющая их основные свойства, - так, как они запечатлелись в фольклорной и литературной традициях. Славянское Древо цветет круглый год - от "ивы к березе, от вишенья к ели", оно образует "терем", под сводами которого обитают народы, и "этим хоромам // Нет гибели". Так на почве русской поэзии было еще раз суждено возродиться образу мирового древа - на этот раз в качестве самобытной мифотворческой фантазии, обобщающей те мифопоэтические качества деревьев, которые закреплены за ними традицией народного мышления: "Березой засветит, березой заблещет, // Серебряной ивой заплачет листвой".

Совершенно иначе у Цветаевой: ее деревья - это резко выраженные, ни на что не похожие индивидуальности, в которых значимы эмоциональное состояние, человеческий жест и порыв. "Вяз - яростный Авессалом, // На пытке вздыбленная // Сосна..."; "У деревьев - жесты трагедий. // <...> // У деревьев - трепеты таинств" - так передает поэтесса одухотворенную сущность деревьев, словно рвущихся из своей древесной оболочки, более жертвенных, страстных, безумствующих, просветленных, чем сами люди "Два дерева хотят друг к другу. // <...> // То, что поменьше, тянет руки, // Как женщина, из жил последних // <...> // Всегда, всегда: одно к другому, // Таков закон: одно к другому..." Результатом этого взаимного влечения и одухотворенного порыва становится "братственный сонм" деревьев, к которому стремится примкнуть и лирическая героиня: "<...> // Кончу, трезвость избрав, // День в тишайшем из братств".

Наконец, Заболоцкий характеризует деревья по формам их пребывания в социально-культурном пространстве, вычленяя, так сказать, профессиональные качества, их общественную и предметную специализацию. У него деревья - "императоры воздуха", одетые в зеленые мантии, "бабы пространства", "солдаты времени". Выделяются также "деревья-пароходы", секущие пространство, "деревья лестницы" для восхождения животных, "деревья-гробницы", листья которых выпуклы и подобны барельефам. За основу принимает функциональный и логический смысл дерева, что в конечном счете приводит к дереву - всеобъемлющему понятию, растительной абстракции:

Дале деревья теряют свои очертанья, и глазу
Кажутся то треугольником, то полукругом -
Это уже выражение чистых понятий,
Дерево Сфера царствует здесь над другими.
Дерево Сфера - это значок беспредельного дерева...

Это дерево нельзя найти среди других деревьев. Оно, по Заболоцкому, "посредине, и сбоку, и здесь, и повсюду". Так всесвязующая сущность деревьев обретает зримые очертания в Дереве, обладающем наиболее совершенной формой - сферической, к которой стремятся и которой объемлются все другие формы.

Итак, единство древесного царства обнаруживается по-разному: как "Славянское Древо", как "братский сонм", как "Дерево Сфера" - в зависимости от различных способов поэтического восприятия природы: фольклорно-мифологического, эмоционально-психологического и философско-понятийного. Но это, по сути, одна и та же целостность, которая в этническом плане представляет славянское древо, в математическом - беспредельное древо, в этическом - братство древьев. Объединяя все известные породы деревьев, охватывая своими корнями землю, врастая в прошлое, а вершиной устремляясь в небо и достигая будущего, это древо объемлет Вселенную, являя образ самой Премудрости - устроительницы мировой жизни.

Итак, в чем же мудрость деревьев? Они, смиренные в своем союзе с землей и упорные в своем влечении к небу, наставляют людей в этом редкостном сочетании кротости и отваги, послушничества и дерзания. Сопряжение этих свойств - залог всеединства, сочетания неба и земли в крепко спаянную и гармонически звучащую сферу. Дружно переплетаясь своими корнями, одиноко и свободно возвышаясь кронами, деревья открывают человеку путь слияния с живыми силами почвы и с воздушными веяниями, световыми потоками - глубину сопричастности и высоту свободы. Таков главный урок и вывод древесной мудрости, как она постигается русской поэзией.

<назад...дальше>

к оглавлению

1. Сюда же примыкают и некоторые из "Стихов к Сонечке" (1919 - 1920)