Б.Корнилов близок П.Васильеву в своей поэтике тяжести, плотности. Даже вода и воздух у Корнилова - густые, тугие: "плотная ходит вода", "вода густая", "набитый изморозью воздух", "пылью набитые бронхи" ("Качка на Каспийском море", 1930; "Гроза", 1932; ср. у Васильева: "в волосы, в уши набивается ветер" - "Одна ночь"). Те же размашистые жесты, разящие удары, косые линии в природе: "сосны падают с бухты-барахты, расшибая мохнатые лбы"; "луна ударила как язь"; "...Я иду под луною кривою, // Что жестоко на землю косит..."; "Перебитый в суставах кустарник // Ночью рушится на окно"; "ветра струя косая" ["Прадед", 1934; "Охота", <1933>; "Хмель в голову пошел, виясь...", 1935(?)]. Те же образы грузности, отягощенности: "земля дышала, грузная от жиру..."; "Медленно жирея и сгорая, // Рыхлые качаются плоды" ("Соловьиха", 1934; "Тосковать о прожитом излишне...", <1932>). Все это - дань стихийному "материализму", процветавшему в поэзии тех лет.

Однако по сравнению с Васильевым Корнилов более мягок, его "Лошадь" ("...И во сне я рыженькую лошадь // В губы мягкие расцеловал...") - антипод васильевским "Коням". "Первозданная" природа в его стихах не воспевается с такой патетикой, как у Васильева, но изображается с некоторой иронией, грустноватой усмешкой: солнце - "желтое словно дыня", телка - "красива, пышна, но по-бабьи проста", петух - "пернатый зверь ревет, хрипит, герой, божок, самец". В пейзажные зарисовки включаются просторечные выражения, канцелярская лексика, что создает мягкий комический эффект: дождь - "мокрое явление природы", соловьиное пение - "в обычном счете тарарам, в конечном счете - гром", "соловьи сидели молча по ранжиру", "разного размера дерева" ("Однажды ночью", 1929-1930; "Гроза"; "Дифирамб", 1932).

<назад...дальше>

к оглавлению