Взгляд лирического героя, выходца из деревни, направлен не столько на природу, сколько из природы - потому собственно пейзажных стихов у А.Твардовского не так уж и много (объяснение этому в стихотворениях "Признание", 1951; "Жить бы мне век соловьем-одиночкой...", 1959). Природа выступает прежде всего как грустное и ласковое напоминание о чем-то дорогом, оставленном вдалеке, будь это детская пора или отчий дом: "И первый шум листвы еще не полной, // И след зеленый по росе зернистой // <...> // Мне всякий раз тебя напоминают" ("Матери", 1937) "За тысячу верст // От родимого дома // Вдруг ветер повеет // Знакомо-знакомо..."; "Звук вечерний, майский жук // Горькой лаской растревожил" ("Василий Теркин", 1941-1945). Ни у кого в такой степени, как у Твардовского, пейзажные мотивы не соединены с возрастным движением жизни и ее возвратным прохождением сквозь память; отсюда частое прошедшее время в стихах о природе: "И стежки, где в поле // Босой я ходил..."; "Мне еще в детстве, бывало, в ночном, // Где-нибудь в дедовском поле..."; "Повеет в лицо, как бывало, // Соснового леса жарой..."; "Мне сладок был тот шум сонливый // И неусыпный полевой..." ("Полночь в мое городское окно...", "Жестокая память").

Поскольку впечатления природы пропущены сквозь память, то самыми сильными из них оказываются зрительные (поэзия ТВАРДОВСКОГО не богата красками), а слуховые особенно обонятельные: "Потянуло полным летом, // Свежим сеном, новым хлебом" ("Перед дождем"); "Грустный запах молодого сена"; "День пригреет возле дома // Пахнет позднею травой // Яровой, сухой соломой // И картофельной ботвой"; "Ветром, что-ли, подунуло // С тех печальных полей..."; "Листва отпылала, // Опала, и запахом поздним // Настоян осинник - // Горькавым и легкоморозным" и т.п. Природа у Твардовского - это мир запахов, густо настоянных на травах и листьях.

Характерные для Твардовского понятия - "пора", "срок", которому подчинено круговращение природы и человеческой жизни: в главном они совпадают, и отсюда - лирическое приятие каждого срока в чреве дней, согласие с его особыми уставами и законами: "Здравствуй, любая пора, // И проходи по порядку" ("Чуть зацветет иван-чай...", 1967; ср. также: "Посаженные дедом деревца...", 1965; "Все сроки кратки в этом мире", 1965). Но есть у лирического героя и своя заветная пора - утренняя и весенняя, самая свежая, когда захочется начать жить сначала. Этот "крутой поры кипучий бег", "ранней бодрости час" воспевается в наибольшем количестве стихотворений: "Как только снег начинает буравить..." (1949); "Снега потемнеют синие..." (1955); "Час рассветный подъема..." (1955); "Спасибо за утро такое..." (1966).

Для Твардовского характерно почти полное отсутствие образов неба: по собственному признанию поэта, его не тревожат "космоса дальние светы". Герою словно некогда разогнуться от забот, приковывающих его к земным делам, земной природе. В какой-то мере это безразличие к небу вообще свойственно пейзажной поэзии 20-50-х годов: солнце, луна, звезды встречаются редко (исключение у Э.Багрицкого, А.Прокофьева). Последними большими поэтами неба были В.Маяковский и С.Есенин, причем, у них звучит ревность к "небес Самодержцу" и желание низвергнуть его. Впоследствии поэты открыто декларируют свою приверженность земле:

О.Мандельштам: "десяти небес нам стоила земля";
Н.Тихонов: "Вижу я, что небо не богато, // Но про землю стоит говорить";
П.Васильев: "под этим небом, // С землей сравнялся человек";
Я.Смеляков (обращаясь к земле): "Ты мне небом и волнами стала";
А.Тарковский; "Мало взял я у земли для неба, // Больше взял у неба для земли".

И Твардовский в своих пейзажах исключительно верен земле, прежде всего ее растительному свежему и скошенному покрову - зелени, траве, листве, сену, соломе, которые, может быть, ни у кого из поэтов не выступают в такой плотной, душистой и душной своей вещественности: "Еще земля с дернинкою сухой // <...> // ... наизнанку вывернув коренья, // Ложится под лопатой на покой"; "Земля обвянет едва, // Листву прошивая старую, // Пойдет строчить трава"; "Запахнет... // Ольховой, лозовой // Листвой запыленной, // Запаханным паром, // Отавой зеленой; // Картофельным цветом, // Желтеющим льном // И теплым зерном // На току земляном..." ("Там-сям дымок садового костра...", "Снега потемнеют синие...", "За тысячу верст...").

И в ранних, юношеских, и в поздних стихах природа часто выступает в рамках тихой, безмятежной идиллии - как среда мирного пастушеского и хлебопашеского быта ("Про теленка", 1938; "На хуторе Загорье", 1939) или пристанище от тревог и "морок" граждански активной жизни: "На дне моей жизни, // На самом донышке // Захочется мне // посидеть на солнышке, // На теплом пенушке". Однако для зрелого Твардовского периода работы над поэмой "За далью - даль" (1950-1960) характерен мотив деятельного преобразования природы: история покорения великих сибирских рек, овладения энергией воды нашла отражение и в поэме, и в прилегающих к ней стихах "Порог Падун" (1957), "Разговор с Падуном" (1958). При этом, провозглашая, что на смену одной части "земной красоты" должна прийти другая, сотворенная, поэт осознает и безмерность человеческого долга перед природой: "В природе шагу не ступить, // Чтоб тотчас, так ли, сяк, // Ей чем-нибудь не заплатить // За этот самый шаг...".

<назад...дальше>

к оглавлению