Каждая национальная литература имеет свою систему излюбленных, устойчивых мотивов, характеризующих ее эстетическое своеобразие. Существуют целые исследования об образе леса - в немецкой литературе, ручья - во французской и т. п. Русская литература в этом отношении изучена недостаточно: то внимание, которое уделялось до сих пор типическим образам человека ("лишний человек", "маленький человек", "лирический герой" и т. д.), оттесняло в сознании исследователей первостепенную значимость образов природы, через которые национальная специфика литературы проявляется особенно четко. "Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии" (1), - знаменательно, что в этом известном пушкинском определении народности "климат" стоит на первом месте. Если образ правления и вера суть изменчивые, исторически подвижные черты народной физиономии, то климат, ландшафт, флора и фауна накладывают на нее родовой отпечаток. Не случайно, что и М.Лермонтов в стихотворении "Родина" как бы полемически заостряет пушкинскую формулировку: "ни слава, купленная кровью", "ни темной старины заветные преданья", то есть ни "образ правления", ни "вера" не трогают душу поэта, - в родине он любит "степей холодное молчанье", "разливы рек ее, подобные морям", врожденные, изначальные черты дорогого лика.

У русского ученого-фольклориста XIX века А.Н.Афанасьева есть трехтомный труд "Поэтические воззрения славян на природу". Это самое полное из всех существующих исследований мифологии славян, а между тем речь в нем идет только о природе. Конечно, в древности природа оказывала куда большее влияние на человека, чем теперь, когда человечество со всех сторон окружено сферами техники, культуры, искусственного разума, знаковых систем. И тем не менее, все, созданное человеком, - пока еще только капля в океане природы. КАК весь этот океан отражается в малой капле, и показывает поэзия. Она всегда остается связующим звеном между природой и остальным миром. О чем бы ни хотел сказать поэт, ничто не заменит ему образов, взятых из природы: "вода" и "огонь", "цветок" и "звезда". Поэзия в новое время выполняет отчасти ту функцию, которую в древности выполняла мифология - представлять мир, создаваемый человеком, в его гармонии с природой. Связи человека с природой теперь гораздо более опосредованы культурой и цивилизацией, чем раньше, но соответственно усложнился и язык поэзии.

Можно ли исследовать "поэтические воззрения... на природу" целого народа, если они выражены не в фольклоре, а в поэзии нового времени? Сложность задачи в том, что у каждого поэта - свой, особенный образ природы, между индивидуальными стилями существуют огромные различия, которые, конечно, отсутствовали в древнем обществе, в эпоху сложения мифологии и фольклора. Любое произведение той поры было выражением коллективного сознания, внутри которого еще не выделялись авторские индивидуальности, - потому они и не оставили своих имен. Но значит ли это, что поэзия нового времени не представляет никакой целостности? Нет, конечно, такая целостность существует, только она проявляется уже не в рамках отдельных поэтических текстов (ведь каждый из них создан индивидуальным творцом), а на более высоком и труднообозримом уровне всей национальной поэзии как единого произведения - мегатекста. Такой мегатекст не есть условная конструкция, он реально существует, у него свой читатель - народ, в памяти которого хранится вся совокупность текстов, составляющих национальную поэзию. Отдельный исследователь тоже может в известной степени приблизиться к такому масштабу восприятия, конечно, только в какой-то узкой области, например пейзажной лирики.

И тогда откроются удивительные закономерности, которых мы не замечаем, пока читаем отдельные произведения, даже когда изучаем все творчество одного поэта. На уровне мегатекста становятся заметными все те сходства и взаимозависимости, которые не осознаются автором, сочиняющим свой единичный текст, но принадлежит сознанию целого народа или, если позволяет широта обзора, человечества. Мы не находим здесь того тождества индивидуальных воззрений, которые составляют предпосылку мифологии, но между разрозненными мотивами сохраняются линии притяжения, вокруг которых группируется наибольшее количество образов. Мегатекст, увиденный как целое, являет картину, близкую карте звездного неба: среди распыленного вещества, в галактических туманностях - уплотненные ядра, сосредотачивающие в себе наибольшую массу поэтического вещества. Как будто литература, выходя из фольклорной стадии, тоже претерпела "большой взрыв" и стала стремительно разрастаться, "разбегаться" в разные стороны, как и Вселенная, но в ней сохранились центры притяжения, вокруг которых концентрируются основные образы. Если мы рассмотрим все образы национальной поэзии, относящиеся к какому-нибудь одному мотиву (например, березы или коня), то обнаружим своего рода звездную систему, имеющую уплотнения - совпадения или сходства многих индивидуальных образов, и разреженные слои, в которых один образ отстоит от другого на значительном расстоянии.

Так, несколько наиболее устойчивых образов, повторяющихся у многих поэтов, сложилось вокруг образа березы: "береза-плач", "береза-женщина", "береза-Россия". Образы, которые, многократно варьируясь, приобретают общенациональную распространенность и характерность, принято называть топосами (по др.-гр. - букв. "место"). Топос - это "общее место" целого ряда индивидуальных поэтических образов, их смысловое и структурное ядро (2).

Следовательно, целостный национальный образ природы можно раскрыть и в поэзии нового времени, только для этого придется сопоставлять множество индивидуальных образов, искать между ними объединительные связи. Поэтому и необходимо участие критиков, литературоведов, истолкователей в развитии художественной культуры, что они осуществляют связь между общим и особенным в ней, между индивидуальными образами и образными универсалиями (эпохальными, национальными, всемирными). Подобно тому, как писатель раскрывает общее и типическое в единичных явлениях действительности, так и критик раскрывает общее и универсальное в конкретных образах искусства - это следующая ступень творческого познания мира.

В фольклорно-мифологических культурах не было критики, потому что связь индивидуального и универсального выступала там как непосредственное тождество, у всех текстов был один, коллективный творец. Не приходилось специально переводить с языка индивидуальных образов на язык универсалий - выполнять работу, которой заняты интерпретаторы и критики в современной культуре. Через их деятельность каждый авторский текст теперь может быть прочитан как часть мегатекста, введен в целостную систему культуры.

Пейзажные мотивы для целей такого исследования особенно благоприятны, ибо в них единство национального поэтического сознания, даже разбившегося на множество индивидуальных стилей, сохраняется в наибольшей мере. Как ни меняется с ходом времени социальный уклад жизни, природа в своих основных чертах остается неизменной, она - то общее, что есть у нас с М.ЛОМОНОСОВЫМ, А.ПУШКИНЫМ, А.БЛОКОМ. Если она и изменилась, то гораздо меньше, чем история, политика, техника, цивилизация. Вот почему пейзажные мотивы, помимо их собственной эстетической значимости для национальной поэзии, имеют еще и более общий интерес - как свидетельства ее образного единства, как хранители ее фольклорно-мифологического духа.

Важно учесть и другое. Как ни парадоксально это на первый взгляд, но анализ пейзажных мотивов помогает понять не только национальное своеобразие русской поэзии, но и ее историческое движение - именно поэтому, что мотивы эти сами стоят как бы вне истории. Ведь перемены становятся очевидны только на фоне чего-то неизменного. Образы природы, которая остается равной себе на протяжении столетий, позволяют проследить движение самой художественной образности, не смешивая его с движением изображаемой действительности. Если деревья изображаются у М.Цветаевой или Н.Заболоцкого иначе, чем у А.Пушкина или А.Фета то вовсе не потому, что другими стали деревья - наглядно меняется система поэтического мышления - от эпохи к эпохе, от автора к автору. Особенность того или иного персонального видения мира, легче почувствовать, если предметом этого видения избрать нечто более или менее стабильное, одинаковое для всех поэтов: зиму или лето, растительный или животный мир.

Итак, нас интересуют "поэтические воззрения славян на природу", а точнее, русского народа в период развития и расцвета индивидуального поэтического творчества - в XVIII-XX веках. С этой целью автор проанализировал более трех с половиной тысяч стихотворений о природе, принадлежащих 130 русским поэтам, и свел все пейзажные мотивы в каталог, так что стало видно, кто и в каких произведениях писал, например, о грозе, кто - о бабочках, кто - о звездах, кто - о березах и так далее. На этой основе выросла предлагаемая книга. Предмет ее исследования - не единичные произведения, каким бы значительным поэтам они ни принадлежали, а мегатекст - поэтическая книга всего русского народа, посвященная природе. Вот почему для подтверждения каких-то выводов мы ссылаемся на стихи и великих, и просто крупных, и второстепенных, а иногда даже третьестепенных поэтов. Все они входят в то пейзажное "сверхпроизведение", которое мы изучаем. Без учета всех образов, относящихся к тому или иному мотиву, мы не можем понять и меру оригинальности или традиционности великого поэта.

Кстати, один из критериев величия - умение сформировать ядро в поэтической галактике, то есть провести в разноголосице толкований некую централизующую идею, которая объединила бы множество индивидуальных образов в "сверхобраз" национального художественного сознания. Так, множество "морей" русской поэзии объединяются Морем пушкинского стихотворения "К морю". Множество "кленов" воссоединилось и обрело образное ядро в Клене, созданном С.Есениным ("Клен ты мой опавший, клен заледенелый..."). Множество "метелей" слилось в Метели блоковской поэмы "Двенадцать". Без этих произведений соответствующие образные скопления рассыпались бы, не стали бы достоянием национального поэтического сознания

Книга не претендует на всесторонний охват темы, но показывает возможные пути ее теоретического осмысления, предлагая самостоятельную работу и сотворчество читателя.

Построение книги определяется ее целью - рассмотреть национальный образ природы как систему, во взаимосвязи индивидуальных составляющих.

Первый раздел - "Медитации". Природа выступает как предмет лирических размышлений, затрагивающих коренные вопросы общего мировоззрения - эстетики, философии: природа как прообраз и идеал художественного творчества; соотношение первозданных стихий и человеческого воления и разума. Этот раздел наименьший по объему, потому что идейно-концептуальный пласт пейзажной поэзии более или менее разработан в исследованиях, посвященных, скажем, месту природы в мировоззрении поэтов-романтиков, А.Пушкина, С.Есенина и других.

Во втором разделе - "Мотивы" - внимание привлечено к конкретным предметным единицам пейзажного творчества, которые вычленяются из него условно, но обнаруживают преемственность, непрерывность развития у поэтов разных эпох и направлений. "В лирике с ее филос<офско>-психол<огическими> константами круг мотивов наиболее отчетливо выражен и определен, поэтому изучение мотивов в поэзии, выявляющих своеобразие худож<ественного> сознания автора и его поэтич<еской> системы, может быть особенно плодотворно" (3). Тем более важно изучение мотивов в пейзажной поэзии, поскольку они отличаются наибольшей устойчивостью, повторяемостью - это первоэлементы, первообразы того языка, на котором природа говорит с человеком. Среди огромного разнообразия природных мотивов мы, ввиду неизбежной ограниченности выбора, остановимся на растительных и анималистических. На первых - потому, что в них особенно ярко проявляется национальное своеобразие русской поэзии, которая, вслед за фольклором, изобилует образами деревьев и придает им обобщенно-персонифицированное, подчас символическое значение ("дуб", "береза", "рябина"). Что касается образов животных, то через них наиболее зримо прослеживается история нравственных и психологических взаимоотношений человека с миром природы, являющим как бы зеркало становящегося гуманистического сознания.

Третий раздел - "Пейзажи". От мотивов мы обращаемся к целостному отображению природы в системе взаимозависимых предметных деталей. Исследуются основные эстетические законы сочетания разных мотивов в изобразительном целом, в "картине": как подбираются необходимые элементы ("роща", "птицы", "ручей") для создания идеального пейзажа, господствующего в поэтике классицизма; каковы главные составляющие бурного пейзажа, характерного для романтиков, унылого пейзажа, переходящего в поэтику критического реализма. Наряду с эстетическими разновидностями пейзажей показаны и другие их типы и способы творческого формирования: национальный и экзотический, зимний и летний... В особую группу выделены почти не изучавшиеся до сих пор фантастические пейзажи, замечательные тем, что природа выступает в них как способ ландшафтного запечатления "предельных" состояний мира и души, вырывающихся за грань видимой и осязаемой "натуры". Такого вида пейзажи в особенности благоприятны для изучения законов творческого воображения, создающего не только образы вторичного искусственного мира (общество, техника, история, культура), но пресоздающего самое первозданность, открывающего внутри себя "новое небо и новую землю".

Наконец, четвертый раздел - "Стили" - посвящен анализу индивидуальных образов природы в творчестве крупнейших русских и советских поэтов. Если в предыдущих разделах нас интересовало общее: эпохальное, национальное, - то здесь выдвигается задача уловить то особенное, единственное, что внес данный поэт в систему общенародного художественного мышления о природе. При этом почти каждый крупный поэт оказывается в каком-то отношении "самым" или "одним из самых" - самым солнечным или туманным, самым осенним или летним, самым лунным или звездным. Теория только тогда достигает своей цели, когда от общего возвращается опять к конкретному, но уже не как к сумме наличных фактов, а к осмысленной внутри себя и целостной во всех своих проявлениях индивидуальности. Такова цель кратких "портретных" характеристик, составляющих этот раздел: приблизить человека к личности поэта, которая находит себе творческое соответствие в явлениях природного мира, осознает и выражает свое "я" в образах времен года, птиц и растений, волн и лучей ("закаты" у А.Блока, "рябины" у М.Цветаевой, "ивы" у А.Ахматовой, "капли" у Пастернака, "озера" у А.Вознесенского...). И вместе с тем индивидуальность каждого стиля оказывается новой страницей в книге русской пейзажной поэзии, исторически необходимым звеном в логике ее развития. Вписать своеобразие каждого стиля в общий замысел и временнУю последовательность становления национального художественного пейзажа - задача самая трудная. Ее решение конспективно намечено в последнем разделе, предполагая дальнейшую исследовательскую работу читателя в избранном направлении, на материале творчества любимых поэтов.

Таким образом, в этой книге мы пытаемся воссоздать поэтический образ природы в четырех аспектах: природа вообще как предмет размышления - "медитации"; образы конкретных, единичных явлений природы - "мотивы"; целостные изобразительные комплексы - картины природы, "пейзажи"; индивидуальные способы восприятия и запечатления природы - "стили". Попытка такой разносторонности неизбежно ведет к прерывности или даже отрывчатости в выборе и трактовке материала. Но неизменными и объединяющими всю книгу остается подход к русской поэзии как "сверхпроизведению" - надындивидуальному образному целому, изучение всех сторон пейзажа на уровне межтекстовых связей, межстилевых взаимодействий. Каждый текст (или его фрагмент) выступает как видоизменение другого текста - его обогащенная вариация и интерпретация. Такие межтекстовые комплексы, состоящие из нескольких взаимодополняющих, как бы истолковывающих и перефразирующих друг друга текстовых едениц, принято называть "интертекстами", но их выделение возможно только в рамках того "мегатекста", который представляет собой вся национальная словесность. Необходимость изучения межтекстовых связей, невозможность изолированной трактовки того или иного образа, мотива - это, пожалуй, один из главных выводов, который автор хотел бы обосновать и порекомендовать в методологическое использование читателю-студенту. Речь идет о системно-целом, можно сказать экологическом, подходе не только к природе, но и к поэзии природы, в естественном "круговороте" и "взаимосплетении" всех ее текстов и творческих индивидуальностей, связанных корневой системой национально-художественного мышления. Подобно тому, как пейзажная поэзия учит нас целостному постижению природы и способствует нашему экологическому воспитанию, так изучение пейзажной поэзии должно подвигнуть литературоведов на столь же органически целостный, экологически чистый подход к своему предмету - литературе. Этот вывод подробнее обоснован в заключении.

Приношу искреннюю благодарность членам кафедры теории литературы Кемеровского государственного университета и доценту Валерию Игоревичу ТЮПЕ за советы и замечания, высказанные при рецензировании книги.

дальше...

к оглавлению

1. Пушкин А.С. <О народности в литературе> // Пушкин А.С. Собр. соч.: В 10 том. М., 1976. Т. 6. С. 238

2. Подробнее о классификации образов см.: Эпштейн М.Н. Образ художественный // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 254

3. Незванкина Л.К., Щемелева Л.М. Мотив // Литературный энциклопедический словарь. С. 230